20 мая, 2024
Иудаизм и ислам – увидеть красоту другого

Иудаизм и ислам – увидеть красоту другого

Легко критиковать других и поддаваться страху. Но что можно открыть для себя, если присмотреться и попытаться по-настоящему узнать этого “другого”? Искандар Ахмад Абдалла из Египта и Юваль Бен-Ами из Израиля так и поступили, погрузившись в мир “другого” и обогатившись им. Здесь они рассказывают о своем опыте, который одновременно восхитил и удивил их

Искандар Ахмад Абдалла

Искандар Ахмад Абдалла – молодой египетский переводчик и журналист. Знакомство с духовным и религиозным миром иудаизма во многом открыло ему глаза. Прежде всего, он столкнулся с тем, чего не ожидал. Он также осознал, насколько близок ему иврит как в языковом, так и в духовном плане, и что ислам, его собственная религия, имеет те же монотеистические корни, что и иудаизм.

“И была вся земля одного языка и одного слова” (Быт. 11:1). (Бытие 11:1). Так говорится в Торе о зарождении человечества. Из этого комментаторы делают вывод, что иврит должен был стать первым человеческим языком. Несомненно то, что иврит является священным языком для евреев, и не только потому, что они считают иврит языком первых людей; для них он также является языком Творения. Бог создал мир на иврите. На иврите он сказал: “Да будет свет”, и назвал свет днем, а тьму – ночью (Быт. 1: 5). А после того как Бог сотворил мир, он обратился к Адаму на иврите. Адам, в свою очередь, дал всем творениям Бога ивритские имена.

Направление еврейского мистицизма, известное как каббала, идет еще дальше, приписывая буквам еврейского алфавита скрытый символический смысл. Последователи некоторых каббалистических течений даже считают, что отдельные буквы обладают магическими свойствами. Они считают, что человек, обладающий божественным даром читать тайны мистических букв, может использовать определенные комбинации букв для защиты себя и своих близких от определенного зла.

Древнееврейский язык, который и по сей день остается необходимым для богословов, переживал периоды расцвета и упадка. Он сохранился в веках не только в текстах Торы, но и в молитвах и религиозных фразах. Важную роль здесь играли и чадарим (от ивритского cheder – “комната”). Чедер – это религиозная школа при синагоге, сравнимая со школами Корана в исламе. В ней еврейские мальчики обучались чтению и письму на иврите. Позже они заучивали наизусть стихи Торы и практиковались в их декламации во время религиозных церемоний и служб. В средние века средний иврит приобрел определенное значение, особенно на управляемой мусульманами части Пиренейского полуострова, по инициативе еврейских философов и раввинов. Он стал не только языком верующих и еврейских богословов, но и на некоторое время языком мыслителей и поэтов. Еще один толчок к развитию иврита был дан его возрождением в XIX веке и возникновением израильского иврита, который сегодня является родным языком для примерно шести миллионов человек.

Открытие иврита

Ни один из этих фактов не был мне известен, когда я приехал в Германию для получения степени по востоковедению. Первое занятие в первом семестре – более того, мое первое занятие в немецком университете – было занятием по ивриту. Преподаватель был евреем, приехавшим из Израиля. Я помню, что шел в университет со смешанными чувствами. С одной стороны, я все еще чувствовал себя иностранцем: я был египетским студентом в стране, которую почти не знал. С другой стороны, я, конечно же, был арабом. Хотел я того или нет, но я привез с собой определенную историю, на которую я никак не мог повлиять, хотя по этой причине она оказывала на меня еще большее влияние. Мой образ мышления формировался десятилетиями под нескончаемым потоком газетных репортажей и новостных программ о вечном конфликте и крайне политизированной риторикой вовлеченных в него сторон, поэтому у меня не было реальной возможности создать свою собственную картину, критическую и лишенную предрассудков. Национальная гордость и религиозный шовинизм обеих сторон оказывали на меня слишком сильное влияние. Слишком мало места оставалось для толерантности и идеи братства всех людей.

Но тревожное чувство в моем желудке длилось недолго. В университете нет места ни клише, ни историческому сознанию, окрашенному идеологией. Академия оказалась выше предрассудков и политического оппортунизма. Я был просто поражен тем, что узнал. Например, сходство между моим родным языком и ивритом. Даже в новом иврите, со всеми его словами, заимствованными из идиша, немецкого и английского, можно увидеть много параллелей с арабским. Например, “он читал” – это kara’ на иврите и qara’a на арабском; “он писал” – это kataw на иврите и kataba на арабском; “отец” – это ‘aw на иврите и ‘ab на арабском. Даже там, где гласные различаются, как, например, в словах, обозначающих “мать” (иврит: ‘эм; арабский: ‘умм), все равно прослеживается четкая связь между двумя языками. Это лишь некоторые из множества примеров, которые я мог бы привести. Со временем мы с преподавателем иврита все чаще стали играть в своеобразную игру “вопрос-ответ”: он давал нам ивритское слово, которое мы, студенты, еще не знали, а я должен был по звучанию и внешнему виду написанного слова определить его арабский эквивалент. Не всегда мне это удавалось, но удивительно часто я справлялся. Иногда ивритское и арабское слово даже имели совершенно одинаковое значение. Были и такие слова, которые, возможно, и имели очевидную связь в двух языках, но более или менее различались по смыслу, как, например, ивритское слово simla (“платье”) и арабское samal (“поношенная одежда”). И, конечно, в ходе этой игры в угадайку мы сделали несколько любопытных открытий. Например, слово “пирог” на иврите звучит как ‘uga. В Египте же есть блюдо с похожим названием, но его правильнее называть омлетом с луком и петрушкой.

Известно, что лучший способ выучить иностранный язык – это читать много текстов на этом языке. Мне больше всего понравилось погружаться в Тору – монотеистическое наследие, завещанное человечеству евреями. Из этих пяти книг, написанных в высоком литературном стиле и включающих множество эпических и мифических элементов, мне больше всего нравится Бытие, первая книга Моисея. Особенно мне нравится большое сходство между Богом и человеком, по сравнению с Кораном и Новым Заветом – когда, например, Бог отдыхает от своих дел на седьмой день (Бытие 2: 2); когда он недоволен тем, что Адам живет один, и поэтому создает Еву; когда Адам и Ева слышат его голос в саду (Бытие 3: 8); и когда он наконец говорит с ними после того, как она съела от дерева познания: “Вот человек стал как один из нас” (Бытие 3: 22).

Для мусульманина, знакомого с Кораном, изучение Торы стимулирует интеллект и воображение. Многие истории, известные мусульманам из Корана, встречаются и в Торе. Содержание некоторых из этих историй при сравнении Торы и Корана практически полностью совпадает, за исключением нескольких мелких деталей. Другие имеют мало общего, но в них фигурируют одни и те же люди. Таким образом, все эти истории похожи на маленькие речки, которые питаются из одного источника: они являются разновидностями монотеистической доктрины, лежащей в основе как иудаизма, так и ислама.

Помимо общих языковых корней и общих монотеистических постулатов, на которых основаны Тора и Коран, между иудаизмом и исламом существует множество других точек соприкосновения, в том числе в религиозных заповедях, которые регламентируют повседневную жизнь верующих, вплоть до мелочей: от чистоты до обычаев питания, вплоть до правильных фраз в тех или иных ситуациях, например, при входе в уборную.

Праздничное настроение Рамадана в еврейском доме

Учитывая все общие черты, неудивительно, что, когда накануне шаббата я был приглашен в гости к еврейскому другу, мне вспомнилось настроение дома во время исламского поста Рамадан. Родственники и друзья, взрослые и дети, собрались вокруг субботнего стола, уставленного свечами и субботним хлебом, свернутым в косичку и накрытым салфеткой. Теплый свет свечей усиливал и без того очень интимную атмосферу. Отец вернулся со службы в синагоге, по традиции в сопровождении двух ангелов, которым мы должны были сказать “шалом алейхем” (“мир вам”), что, конечно, напомнило мне о том, как мусульмане приветствуют двух ангелов слева и справа в конце молитвы – “ас-салам аалейкум”. Затем отец произнес благословение над чашей киддуша и субботним хлебом и пожелал благословения своим родственникам, как мы, мусульмане, делаем это в Рамадан, когда нарушаем пост на закате.

Меня также поразили параллели между религиозными обычаями в исламе и иудаизме во время других еврейских праздников и фестивалей, таких как Ханука, например, которую еще называют праздником света. Во время этого праздника каждый вечер, восемь ночей подряд, на ханукальном канделябре (меноре) зажигается одна свеча. В это время традиционно едят пищу, приготовленную на масле, например, картофельные оладьи или пончики. Напротив, в первую неделю Песаха, когда евреи вспоминают об исходе израильского народа из Египта, они едят пресный хлеб (мацу). В первый вечер самого праздника Песах, который называется Седер, семьи собираются вместе для праздничной трапезы, состоящей из очень специфических продуктов, каждый из которых имеет символическое значение. Кроме того, читаются отрывки из Агады, в эти дни несколькими членами семьи, часто очень оживленно. Это книга, содержащая тексты и песни о том, как народ Израиля был порабощен в Египте во времена фараонов, и об исходе, последовавшем за этим под руководством Моисея. Помимо текстов и песен из Хаггады, в вечер Седера продукты на тарелке должны как можно ярче вызвать в памяти страдания и свободу народа Израиля. Горький хрен, например, напоминает о горьком времени в Египте, вареное яйцо – о печали и непостоянстве и т.д.

Эти и другие традиции прекрасны тем, что они не являются уделом только строго соблюдающих евреев, их соблюдают и многие евреи, которые в остальном менее добросовестны в соблюдении религиозных обрядов, но воспринимают эти обычаи и традиции как культурное наследие и поэтому соблюдают их с благоговением. Даже если представители этой широкой массы черпают из Торы лишь ограниченное количество указаний, они понимают иудаизм – если не как религиозную, то, по крайней мере, как культурную идентичность, проявляющуюся в виде коллективной еврейской памяти. В таком виде он является религией для всех тех, у кого нет религии, по крайней мере, в смысле “веры падших евреев” – концепции, сформированной историком Йосефом Х. Йерушалми. Остается сознание, сделавшее евреев неизменным элементом человеческой истории, – тесная связь между еврейскими праотцами и их потомками, сохранившаяся на протяжении веков, несмотря на самые жестокие гонения, так что приходится удивляться вместе с Марком Твеном: “Все смертно, кроме еврея […]. В чем же секрет его бессмертия?”.

Юваль Бен-Ами

Юваль Бен-Ами работает журналистом в Тель-Авиве. По сей день он отчетливо помнит то чувство отчуждения от соседей-мусульман, которое он испытывал в детстве в Иерусалиме. Арабская музыка и язык были ему чужды. С годами ситуация изменилась. Отчуждение сменилось удивлением и восхищением, которые переросли в настоящую любовь к исламской архитектуре, культуре и религии: Аллах велик, всемогущ и золот, а человек, даже миллионеры и принцы, обратится в прах и пепел.

Разговор о красоте всегда один из таких. Он легко может показаться банальным, иногда даже глупым. Но мое первое знакомство с исламской культурой произошло через эстетику, которая при ближайшем рассмотрении оказалась совсем не банальной и обыденной: совершенство формы и изящество, идущие от человеческой души, имеют глубину, размер и вес.

В детстве мне достаточно было открыть окно. Мы жили в одном из еврейских кварталов в восточной части Иерусалима, образовавшихся после Шестидневной войны. По сути, это было еврейское поселение, даже если его жители переехали туда не по идеологическим соображениям. Жили там в основном ученые, которые преподавали или учились в расположенном неподалеку Еврейском университете, и их не особенно интересовал политический статус Восточного Иерусалима. Как и у многих израильтян, в той мере, в какой они вообще с ней соприкасаются, мое отношение к арабской культуре определялось чувством отчужденности (многие израильтяне закрепились в однородных прибрежных городах и даже не испытывают этого чувства).

Эта дистанция проявлялась по-разному, в том числе и в виде эстетического беспокойства. Маршрут нашего шопинга в западной части города пролегал через палестинские жилые кварталы. Арабские вывески магазинов, которые я видел через окно машины, пугали меня. Арабский язык был языком врага, а значит, его буквы были для меня похожи на копья и мечи. Египетская и ливанская музыка с ее нотными последовательностями макама, доносившаяся из кафе и проезжавших мимо машин, звучала для меня немелодично. Она была мне чужда, не имела художественной привлекательности, наоборот, пугала. Я не мог понять, как люди могут наслаждаться этой музыкой.

Купол Скалы: неоспоримое совершенство формы и великолепия

Выглянув вечером из окна, я увидел, как на Храмовой горе сверкает купол. Это величественное золотое здание возвышалось в центре старого города уже более 1300 лет. Даже если я не знал возраста купола, в его красоте сомневаться не приходилось. Как тогда, так и сейчас, золотой купол был религиозным и политическим символом, олицетворявшим, казалось бы, бесконечный конфликт. Но в то же время он был – и остается – одним из самых красивых сооружений в мире.

В начале первой интифады, когда старый город стал опасным местом, мне было всего одиннадцать лет. Все, что я мог видеть из своего окна, включая волшебный купол, стало для меня запретной территорией. По ночам узкие переулки освещались оранжевыми ракетами. Золотой купол, перед которым я никогда не стоял, словно горел. В семнадцать лет я впервые решился войти в старый город и подняться на Храмовую гору.

Во время посещения старого города я познакомился с чуткими, добрыми людьми. Я понял, что опасность не так уж велика, как мне казалось. Я чувствовал себя все более уверенно и научился читать буквы, которые раньше казались мне копьями. В звуках музыки я стал находить смысл, которого раньше не понимал. У меня появилось понимание парадоксальности ситуации, в которой живут палестинцы, и несправедливости, совершаемой моей частью населения. Но я также поговорил с палестинцами об обидах в их общине и о проблемах, с которыми сталкиваемся мы все.

Пятикратная благодарность за предоставленное нам время

Красота заставила меня вновь задуматься: ошеломляющее изящество исламской архитектуры – что ни в коем случае нельзя назвать тривиальным – эстетика которой свидетельствует о глубоких ценностях. Посреди скромного небольшого леса, высоко на Храмовой горе возвышается благородный, гордый Купол Скалы, олицетворяющий волшебную связь между небом и землей. Аллах велик, всемогущ и золот, а человек – даже если он миллионер или принц – возвращается в прах и пепел. В пыли и прахе как таковых нет ничего плохого. Выбеленные летней пылью сосны дают тень и отбрасывают черные силуэты на купол, оливковые деревья вяло опускают перед ним свои плоды, женщины сидят здесь на пластиковых стульях и слушают хадисы – предания пророка Мухаммеда.

Красота мечети Аль-Акса говорит о доброте и необъятности нашего мира. Нам, людям, дано время побыть в этом саду, за что мы благодарим его пять раз в день. Мы благодарим рассвет и ночь. Мы придаем форму аморфному полудню с помощью песни.

Можно, конечно, утверждать, что Храмовая гора не является принципиально исламской. С древнейших времен она является вторым по значимости святым местом на земле для евреев. Весь комплекс, созданный Иродом, сохранил свои нынешние размеры за 600 лет до рождения пророка. Архитектура Купола Скалы навеяна восьмиугольниками византийских церквей. Но все создается не в вакууме. Исламское искусство тоже имеет глубокие, широко разветвленные корни, некоторые из которых восходят к религиям древности и еще более древним художественным традициям, вдохновленным ландшафтами Ближнего Востока, его климатом и, можно сказать, Богом.

Каир: впечатления, которые проникают в душу

Юношеское знакомство с исламской эстетикой привело меня к другим местам исламской красоты в Египте, Турции и других странах близлежащего региона, во всех странах, которые гражданину Израиля разрешено посещать, несмотря на многочисленные ограничения. В Каире, конечно, пирамиды произвели на меня неизгладимое впечатление, но по-настоящему зацепили мамлюкские мечети в районе Хан-эль-Халили с их остроконечными куполами, высеченными из камня. Огромные ворота медресе с их тенистыми куполами, увешанными изящными каменными сталактитами, и тонкие башни османских мечетей, возвышающиеся над цитаделью, привели меня в трепет.

С ценностями исламской эстетики я столкнулся в образе жизни мусульман, с которыми встречался по всему миру, в их отношении к времени и пространству, в их гостеприимстве и в том, как они меня слушали. Есть сильная связь между каирскими мечетями и тем вечером, когда нас с подругой подобрал в городе Мерса-Матрух таксист, настоявший на том, чтобы подвезти нас бесплатно. Он пригласил нас в свой дом, познакомил с женой и детьми, приготовил для нас замечательный ужин, а около 3.30 утра показал нам свадебное видео своей дочери. Эстетика и стиль жизни глубоко взаимосвязаны, хотя это трудно выразить словами. Стоит только внимательно посмотреть на гостеприимные здания, окруженные садами, купола и сосны. Связь налицо.

Ближний Восток: регион, полный напряженности и ненависти, но также оптимизма и любви.

Глубинное значение Ближнего Востока невозможно выразить словами. Но многовековые произведения из камня и захватывающие дух орнаментальные плитки хотя бы что-то выражают об этом регионе. Это не простой регион. Жизнь здесь тяжела для нас, но она тяжела и для наших соседей. Женщины этого региона угнетены, а группы, выступающие за перемены, постоянно подвергаются опасности навлечь на себя гнев фанатиков. И все же даже в тяжелые кризисные времена есть повод для оптимизма и сочувствия.

Я – еврей. И поэтому я знаю, что ислам может быть самой толерантной и прогрессивной религией в мире. Наверное, это заложили в мою память мои предки, которые когда-то беседовали со своими друзьями-мусульманами через оросительные каналы в апельсиновых рощах.

Искандар Ахмад Абдалла / Юваль Бен-Ами

Гете-Институт
Перевод с немецкого Рут Мартин. Qantara.de

Поделитесь с друзьями